Лица музея. Поколение Y

Иван Шевелёв

Путь от динозавров к истории

– Ваня, расскажи, чем тебе представлялись музеи до того, как ты стал сотрудником одного из них?

– Для меня музей всегда был сакральным местом. Будучи школьником, посещал все значимые музеи Москвы, а некоторые — и не раз. Конечно, в первую очередь, мне хотелось быть археологом или, даже скорее, археологом-палеонтологом. Для меня Палеонтологический музей был чем-то невероятным!

– А чем он тебя так зацепил?

– Все банально — дети любят динозавров. Это же безумно интересная тема. Конечно, в детстве никто не рассказывает об архивной работе и вообще, чем именно занимаются сотрудники музеев. Так что вот такое весьма поверхностное знание о музеях вело меня в сторону палеонтологии.

– Ты помнишь свой первый поход в музей? Куда вы ходили?

– Конечно же, это был Политехнический музей! Я всегда жил рядом с ним. Наверное, из того, что могу уже вспомнить: когда мне было лет шесть, мы ходили смотреть коллекцию старых автомобилей, которая тогда находилась в подвальных помещениях… Что ещё мальчику может запомниться в Политехническом музее?!

– То есть когда ты оканчивал школу, а затем институт, то уже более-менее понимал, что придешь в музей?

– Нет. После школы, как и многие вчерашние школьники и первокурсники, находился на распутье. Я тогда вообще не знал, чего хочу, хотя всегда интересовался историей, и в аттестате только по истории стоит пятерка, все остальные — четверки. Потом поступил на истфак в Педагогический институт.

– А что в итоге повлияло на твой выбор? Не только ведь пятерка по истории в аттестате.

– Нет, конечно. Во-первых, мне интересен сам исторический процесс и история ХХ века, в первую очередь.

В семейных разговорах, почти дебатах не хватало крепких исторических знаний, возможно, именно это стало основой моего интереса к истории.

– Я правильно понимаю, что ты скорее хотел быть археологом, а вовсе не работать в хранилище музея?

– Если честно, когда я учился в институте, то ещё находился в поиске своего профессионального пути.

– Как же тогда в твоей жизни появился Исторический музей?

– Оканчивая институт, я все-таки озаботился тем, что нужно работать не абы где, а в чем-то, связанном с моей профессией. Но даже не мог себе представить, что можно без какой-то протекции стать сотрудником Исторического музея.

– Так ты пришел с улицы и сказал: «Я хочу у вас работать. Возьмите меня, пожалуйста!» Или как это было?

– Да, фактически с улицы. Я просто открыл вакансии на сайте и увидел объявление, что есть ставка лаборанта в отделе изобразительных материалов ГИМ.

Вот ты представляешь, в 2010 году выставлялись вакансии лаборантов вот так просто в Интернете!

Сейчас это фактически невозможно представить. Я пришел в ИЗО к заведующей Наталье Николаевне Скорняковой, которая на меня посмотрела, задала несколько вопросов и отправила к Андрею Дмитриевичу Яновскому, тогда заведующему отделом письменных источников.

– А чем ты так не понравился отделу изобразительных материалов?

– Во-первых, я все-таки заканчивал истфак, а не искусствоведческий факультет. Во-вторых, в отделе письменных источников (далее — ОПИ) банально нужны были лаборанты для переезда. То есть

нужно было хоть какое-то историческое образование плюс грубая мужская сила.

Все совпало. Вот так я оказался в ОПИ.

– Ты помнишь свои первые дни, когда ты только-только начал работать в Историческом музее? Это же целый мир открывается…

– В первые дни мир, наоборот, закрывается. И закрывается по одной простой причине. Ты понимаешь, люди всегда знают музеи по экспозиции. Там все всегда хорошо, там все сделано на высшем уровне. А когда ты приходишь в хранение… Да, у меня когда-то была архивная практика. Да, в институте я разбирал какие-то фонды. Но все это было по объему на уровне библиотеки. А потом ты идешь в музей и представляешь его так, как показано в фильмах: кругом сигнализация, какие-то высокие уровни хранения… Реальность же сильно отличалась от моих представлений.

– Ты пыль с экспонатов, что ли, сдувал?

– Да, на полном серьезе. Это даже называлось специальным словом «обеспыливание». Сейчас, конечно, хранилища другие.

– А расскажи про тот самый переезд фондов, ради которого тебя собственно и брали лаборантом?

– Переезд проходил в авральном режиме. Архивные дела сложно упаковывались. Сначала 2-3 папки с документами заворачивались в крафтовую бумагу, подписывались, отмечались в специальном документе, чтобы не было никакой путаницы при разгрузке. Потом эти папки заворачивались уже в пупырчатую пластиковую пленку и грузились в ящики. Всё ещё раз нумеровалось и подписывалось. И знаешь, переезд на самом деле мне помог быстро вникнуть в то, что хранится в отделе.

Возможно, если бы не переезд, я бы до сих пор ещё ходил и пытался понять, где какой фонд, чей конкретно и так далее.

– И что же хранится в отделе письменных источников?

– Сначала был общий документальный отдел, но в советское время его разделили на отделы: письменных источников, книжного фонда, отдел рукописей и картографии. ОПИ хранит документы с середины XVII века по сегодняшний день.

– А что бы ты хотел найти среди экспонатов отдела больше всего?

– Для меня сейчас и всегда автографы остаются чем-то сакральным. А когда ты впервые видишь не просто в витрине, а буквально держишь в руках предмет, к которому прикасались великие люди, о которых тебе постоянно рассказывали в школе и институте… И это совсем не что-то особенное, а вот такой рабочий материал. Но самое большое впечатление на меня произвел автограф Ленина, потому что в советское время все до одного его автографа сдавались в партийный архив Института марксизма-ленинизма при ЦК. Поэтому туда отправлялся даже одна-единственная роспись на каком-нибудь делопроизводственном документе. В советские годы автографы Ленина изымались даже из семейных архивов! А в 1990-е годы автограф Ленина был подарен Историческому музею, и это действительно уникальный экспонат, каких в принципе и нет в других музеях, кроме упоминавшегося бывшего Института марксизма-ленинизма. Так что этот автограф Ленина — один из брендовых экспонатов нашего одела.

– Ваня, а чем в отделе занимаешься именно ты?

– Да чем я только не занимаюсь!

Во-первых, комплектованием и описанием новых поступлений, описанием архива советского писателя Григория Медынского, подготовкой выставок. Иногда я ещё работаю в нашем читальном зале.

– Ты просто помогаешь читателям найти то, что им требуется?

– Я помогаю им скорее сориентироваться в наших архивных фондах, консультирую по тем или иным вопросам. Кроме того, сейчас очень много работы по сканированию документов.

– Как в твоём представлении выглядит идеальный современный музей?

– Это такой канонический, классический музей с подлинными экспонатами, дополненный не экранами и проекциями, а скорее QR-кодами. У многих посетителей сегодня есть смартфоны, так что мне кажется, что это вполне достаточное дополнение музея.

– Тебя когда-нибудь удивляли посетители?

– Был случай в 2015 году, когда на выставке, посвященной Великой Отечественной войне, подошла девочка лет одиннадцати к карте Берлина и начала всем рассказывать, что где в Берлине находится. Меня тогда больше всего поразило, как быстро она разобралась в военно-тактических обозначениях, то есть что какие стрелки обозначают.

– Ты любишь, когда твои друзья или родные приходят в Исторический музей? Или, наоборот, стараешься с ними не пересекаться, пока ты на работе?

– Я очень горжусь тем, что я здесь работаю, и поэтому очень люблю приглашать друзей в Исторический музей.

К тому же, многие друзья по-настоящему интересуются историей как таковой, и в том числе военной историей.

– Кстати, что они сказали, узнав, что теперь ты работаешь в ГИМ?

– Первый же вопрос был, конечно, какая зарплата.

Ещё у всех были вопросы поначалу, что же я буду собственно делать. А потом они просто увидели, что здесь я самореализуюсь.

Кто-то делает карьеру в бизнесе, а я занимаюсь любимым делом, каждый день делаю какие-то открытия.

– Что нужно сегодня делать для того, чтобы в музеи приходило больше посетителей?

– Для этого не музеи надо развивать, а народ.

После этого люди и в музеи, и в библиотеки, и в филармонии сами придут. Так что я убежден, что это зависит не от того, как музеи развиваются, а от того, как развивается наше образование. А с учётом того, что музей у нас Исторический, то для его развития нужно популяризировать историческую науку.

– А сам ты по музеям ходишь или ты только в музее работаешь?

– Я постоянно, постоянно хожу по музеям. Но если раньше я мог наслаждаться экспозицией, то теперь мой профессиональный глаз сразу же видит все недочеты.

Иногда меня просто трясти начинает, когда я вижу, как неправильно экспонируется предмет или какая-то глупость написана на этикетке.

– А как скоро эта профессиональная деформация произошла? Через год-два или позже?

– Мне кажется, где-то года через три.

– Ваня, ты сказал уже, что не собираешься делать карьеру в музее…

– Ну да, карьера для меня не самоцель.

– …то есть ты понимаешь, что ты здесь надолго?

– Да, я влип, серьезно влип, мне отсюда уже никуда не деться. Понимаешь, даже если я очень когда-нибудь захочу уйти, я не смогу, как в банке или в какой-нибудь фирме сказать: «Всем спасибо, я пойду дальше». Понимаешь, вся работа в музее долгосрочная. И пока ты делаешь одну долгосрочную работу и её заканчиваешь, параллельно идёт ещё и другая такая же. И вот это всё наслаивается друг на друга. И ты вязнешь, и вязнешь, и вязнешь. В хорошем смысле, конечно.